|
Гармонист растянул мехи своей «хромки»
Где-то на Красной поздний гармонист растянул мехи своей «хромки». Возле магазинов натужно буксовала напоровшаяся в топкую жижу машина. За околицей тарахтел гусеничный трактор. На лавочках возле некоторых домов время от времени раздавались приглушенные неловко-басовитые голоса парней и картинные взвизги повзрослевших за лето девиц, всей душой и телом желавших любви, но в силу строгих моральных принципов не позволявших кавалерам трогать их округлившиеся формы холодными, неумелыми пальцами.
На крылечке одной избы, как видно, собрались подростки из семей, куда лучше возвращаться попозднее. Там посвечивали микроскопические крапинки сигарет, промелькивали матерные изречения, тут же излагались примитивные анекдоты-побасенки. Но вся эта вульгарная речевая стихия враз смолкала, когда рука самодеятельного гитариста бросала на разлаженные струны пару традиционных, «блатных» аккордов.
Из рощи нет-нет доносились заспанные пернатых, в домашних хлевах изредка блеяли недавно остриженные и зябнущие овцы, спросонья вскрикивали боровы, предчувствующие приближающийся день закланья, и страстно ревела не ко времени загулявшая коровенка. «Как все разумно, покойно и гармонично! — думалось Пазухину. — В основе своей жизнь верна. Особенно ночью. Но вот дневные дела говорят о другом: о необходимости ее лечения. Срочного лечения. Если мы, конечно, хотим, чтобы народ был здоров и благополучен». Но размышлять о грустном, преходящем не хотелось. Чувство кровного родства с мирозданьем охватило его. Так вот она, долгожданная связь всего со всем, гармония, о которой так часто мечталось во время общежитейских — ночь напролет — разговоров! Вот он, синтез души и плоти, путь к абсолюту. Но ведь это — лишь начало пути, первый шаг, а все восхождение — впереди... И тут Анатолий Федорович, почувствовавший родство с ундоровской сельской общиной, ощутил, что и буквально сейчас он не один. Резко — быть может, чуть резче обычного — обернулся назад. — Добрый вечер, Анатолий Федорович! — перед ним стоял юноша из десятого класса, один из тех, кто привлек его внимание на встречах клуба «Прометей». — А! Это вы, Роман, — обрадовался завуч. — Вышли на прогулку? — Да нет, сначала мы наблюдали луну в телескоп. Потом я тут проводил... кое-кого. А теперь шел домой. «Кое-кого, — с улыбкой подумал Анатолий Федорович. — А сам, поди, влюблен до безумия. В его возрасте иначе и не бывает. Тем более, парень искренний, честный. Жалко, в школе он не очень заметен — все в тени...» — А что, вы где-то рядом живете? — спросил он. — Да, рядом. Вот видите, провода тянутся через овраг — это к нашему дому. Отец работает на почте, связист. — Ясно, — ответил Пазухин и замолчал. Встреча на краю оврага для обоих была, по-видимому, очень важной, и разменивать высокий настрой на мелкие бытовые фразы не стоило.
Ученик и учитель в безмолвии наблюдали красоту и значительность мира. — Анатолий Федорович! — прервал, наконец, паузу Роман. — Вы недавно упоминали об изречении Канта. Ну, что есть две вещи, достойные восхищения: звездное небо над нами и нравственный закон внутри нас. Звездное небо это понятно, оно далекое, вечное. А нравственный закон, как его понимать? — Вообще говоря, этическая концепция Канта — сложнейшая система. И свести ее к одному этому суждению, равно как и к его категорическому императиву, неправомерно. Если же говорить конкретно об этом афоризме, то надо вспомнить, что Кант был агностик, то есть сомневался в точности человеческого знания. Больше для него значило чувственное восприятие мира, через него он выводил долг, мораль, религию. Вероятно, я говорю слишком общо... Короче говоря, он считал, что нравственные принципы человечности заложены в нас от рождения. — Но ведь в жизни эти принципы часто нарушаются, — возразил Роман. — Согласен. Люди нередко преступают нравственный закон. Но это не значит, что его нет. Тем более что тот же Кант учил: нарушение морального закона всегда чревато тяжелыми последствиями для отступника. Свою нравственность, говорил он, следует хранить в строгой чистоте. Но мы с вами все-таки забираемся в дебри абстракции, как бы сказал Кант — чистого разума. Перейдем-ка лучше от теоретической философии к практической, к философии жизни... — Значит, вести себя достойно надо при любых обстоятельствах? — Да, и главное, честно. Перед самим собой. — Но если так, то... — Роман на минутку усомнился в правильности хода мысли, — то надо все происходящее с нами и вокруг нас оценивать критически? — Конечно. Но — доброжелательно. — А тогда ведь все равно мы придем к выводам, что не все в нашей жизни так благополучно, как принято считать, как поют в песнях... Анатолий Федорович давно думал об этом.
Вот и наступил момент, когда ученик осознал догматизм и несовершенство учебников. Он ждал этой минуты и был готов к ней. Серьезно, внимательно взглянув на юношу, он ответил: — Вы совершенно правы. Но ведь и от нас с вами зависит, будем ли мы честно анализировать свою жизнь. Историю делает не кто-то там, наверху, а все. Понимаете? Все! И везде. — Ив Ундорах? — недоверчиво спросил Роман. — Ив Ундорах. — Но почему же тогда ничего не меняется к лучшему, почему все застыло, как в заколдованном царстве?
|
