|
Саша Чистов оказался замечательным председателем совета дружины
Саша Чистов оказался замечательным председателем совета дружины. Собрав возле себя друзей, прежде отверженных от пионерских дел — боевых, ершистых, непокорных, самостоятельных, он сумел вдохнуть жизнь в застывшие формы пионерского бюрократизма. Не без помощи, конечно, директора. На какое-то время вступить в пионеры, носить красный галстук снова стало престижно. Помнится, совет дружины немилосердно исключал из рядов своей организации ребят, не достойных этого звания. Как-то раз, возвращаясь с уборки свеклы домой, несколько мальчишек завернули в колхозный сарай, где хранились минеральные удобрения.
Под крышей тут жили сотни голубей, а у ребят в карманах оказались рогатки. Будто всплеск кровожадности ослепил их, будто бес попутал: они устроили здесь форменное птичье побоище. Очумевшие от ужаса птицы, как нетопыри, метались под сводами. — Зачем, зачем вы это сделали? — темными от гнева и душевной боли глазами Анатолий Федорович смотрел на ребят, держащих в руках вялые, обмякшие тушки пернатых, окровавленные и ненужные. На экстренном заседании совета дружины решено было обсудить этот бессмысленный, жуткий проступок. И Саша Чистов, который сам с детства испытал тревогу. твердость и, глядя в глаза мальчишкам, среди которых были и те, с кем он дружил, произнес: — Предлагаю исключить из пионеров.
Анатолий Федорович взял себе за правило перед рассмотрением любой школьной проблемы советоваться с кем-либо из ребят. Почти в каждом классе у него были свои «эксперты» (не путать со стукачами — этого института тут не водилось), охотно делившиеся мнениями о переменах в жизни школы, причем не всегда они были пионерскими или комсомольскими активистами. Ему нравилось советоваться с теми, кто мыслил независимо. Он дорожил мнением неприсоединившихся. Но одним из тех, чье мнение для него было особенно авторитетным, являлся председатель совета дружины, а потом — член комитета ВЛКСМ Александр Чистов. Радуясь тому, что юноша нашел применение своим качествам вожака, директор старался, чтобы и личные пристрастия Саши не нивелировались общественной необходимостью.
Одним из вечеров, войдя в школьную библиотеку, Анатолий Федорович решил просмотреть свежие номера журналов. За годы его директорства число выписываемых школой изданий выросло чуть ли не втрое. «Искусство», «Творчество», «Юный художник», «Аврора», «Ровесник» — незнакомые прежде названия появились на столах читального зала. И вот, заглянув в последний номер «Юного натуралиста», журнала, который с упоением читают и октябрята, и академики, он вдруг почувствовал, что его беглый взгляд уцепился за полоснувшее непосредственной близостью, помеченное знаком родства заглавие. Попробуй-ка вот так, с бухты-барахты написать, хотя отец-то всегда перед глазами. Я ответил на этот вопрос: «Трудолюбие, тактичность и скромность». И по-моему, в тот день многие из нас впервые задумались о том, какие у нас родители и как мы к ним относимся. Вот такая хитрая вышла эта анкета!
Февраль, 1972
Сегодня у нас было отчетно-выборное собрание комсомольцев. Я сидел в президиуме, немного вел протокол, а больше-то скучал. А когда выступать было некому, и ведущий стал предлагать высказываться всем подряд, меня точно в бок кольнуло, и я попросил слова. Сказал так: вот я сидел-сидел, и мысль интересная мне в голову пришла. А что если на этот раз нам вместо одного комитета ВЛКСМ избрать два! Тут все, ясно, заржали. Но я не смутился. Да вы послушайте, говорю. Вы же тут критиковали прежний состав: плохо, мол, работали.
А почему? Да потому, что обсуждается работа комитетчиков только раз в году, на отчетном собрании. Все остальное время комитет ни шатко, ни валко коптит небо, влачит существование. Если же мы кроме основного комитета выберем второй, так сказать, оппозиционный, то его члены стали бы следить за деятельностью главного, помогать ему в чем-то или критиковать его членов, предлагать, высмеивать, а при необходимости — брать на себя проведение каких-то мероприятий. Если же случится, что комитет-дублер окажется мобильнее, сильнее, то можно всю власть комсомольскую отдать в его руки, а прежний комитет сделать оппозицией. Тут все несколько притухли.
Смотрят обалдело. Не знают, что сказать. Особенно учителя. Ребята, так наоборот — заинтересовались, но, чувствуется, сомневаются. А я продолжаю: — Чтобы моя идея удалась, к выборам обоих комитетов надо подойти очень серьезно. Надо, чтобы туда попали люди по-настоящему деловые, заинтересованные, чтобы за свои обязанности болели душой. Я вот в прошлый раз был в комитете и на этот год согласен поработать, да только во втором, альтернативном. Мне лично это новое дело очень по душе. Тут, видно, учителя в себя пришли, врубились, какую крамолу я несу с трибуны собрания. Ядвига Брониславовна, она преподает историю, запылала, как роза, и говорит: — Сеня, а может быть, нам лучше по-деловому, заинтересованно построить работу одного обычного комитета? Зря распинался. Надо было как-то сворачиваться. И я буркнул: — Ну да, понимаю, мое предложение, очевидно, противоречит Уставу ВЛКСМ. И райком нам не разрешит...
А жаль. Мне так хотелось попробовать, — и сел. Результатом моей речи было то, что в новый комитет меня не выбрали. Испугались таких диссидентских настроений, что ли? Я не огорчен: охота была каждую неделю на заседания таскаться! Вот только жаль, что летом вряд ли возьмут меня на раскопки. Ну и ладно: не очень-то и хотелось. А все-таки обидно, что на том собрании не было Анатолия Федоровича — его, кажись, в районо вызвали. Он бы, наверное, поддержал мое предложение. По крайней мере, хоть какие-то моменты этой системы можно было попробовать. Не комитет, так хотя бы членов-дублеров можно было ввести, а?
* * *
Скорее бы закончилась эта чертова зима!
|
