|
Но вот автобус все же остановился
Но вот автобус все же остановился. Анатолий Федорович — теперь ему надо привыкать к такой форме обращения — вышел из машины, поставил на землю чемодан и осмотрелся. Несколько магазинов столпились на небольшой площадке как соучастники. Рядом белокаменное обшарпанное здание — бывшая церковь, ставшая клубом. Чуть поодаль — бревенчатый сельсовет. У небольшого дощатого ларька — клубок темных фигур: пивная под стихийно возникшим народным названием «Чепок». Сориентировавшись, он быстрым шагом направился по той же дороге, которая привела его сюда, назад, к школе, мимо которой пришлось проскочить.
Проходя по плотине, отделяющей пруд от глубокого оврага, где в окружении вековых толстенных ветел — пристанища тьмы галчиных стай — примостилась приземистая хлебопекарня, Анатолий Федорович понемногу постигал географическое положение Ундор и окрестных мест. Село забралось в своеобразную котловину, из которой подъезжающему не видно его домов. Надо сказать, что это практическое занятие по изучению особенностей местности не было для него самоцелью. Уже тогда он догадывался: мир, в котором родились и растут дети, так называемая малая родина, оказывает на их умы и сердца огромное воздействие.
И нельзя, недопустимо приступать к учительствованию, не разобравшись в тонкостях жизни этого села, не узнав его географических и исторических секретов. Более того, вызывают удивление те книги и статьи о педагогах, где подробно рассказывается об уроках и методике воспитания, но ни словом не упоминается о том, в каком же месте происходит дело, чем славится деревня или город, описываемые автором. Такие исследователи как бы наглухо отгораживают пространство классной комнаты от внешнего мира, делают воспитание герметичным. Но ведь ученик порой, отвлекаясь от рассказа преподавателя, посмотрит в окно — и там заснеженная ветка акации, облепленная желтобокими синицами, или шумный поток талой воды, опрокидывающийся в овражного склона, говорят о тайнах мироздания больше, нежели пространные объяснения предмета и нравственные проповеди учителей. И вот он, школьный двор.
В тот вечерний покойный час казалось, что там все замерло и никого нету. Или почти никого. Но вон разбегаются по домам заигравшиеся дотемна мальчишки. Вот техничка запирает на тяжелый висячий замок одно из школьных зданий. Другие избы, где уже целый век размещается Ундоровская школа, и вовсе темны, безлюдны, а вернее — бездетны... И лишь в одном из них желтыми кусками смолы светятся широкие окна. Это здание начальных классов, занимающихся во вторую смену — до позднего вечера. В светлое, чистое окошко, приблизившись, можно разглядеть ребятишек, смирно сидящих за старенькими коричневыми партами с черными крышками, и седую учительницу с пучком волос на затылке.
Она пишет на доске меловые буквы или цифры — точно не разобрать. Пантомимически движутся ее руки, беззвучно шевелится рот, незримо течет время урока. «Надо бы зайти, познакомиться, представиться...» — размышляет Анатолий Федорович, но не решается на этот последний и вроде бы логически выверенный шаг. Еще пару месяцев назад он и предположить не мог, что судьбе будет угодно послать его в Ундоры, что грозное областное начальство соблаговолит сделать его, руководителя лекторской группы, который обзавелся, правда, московским дипломом педагога, директором сельской школы. Произойдет это, ясно, не сразу. Для начала надо притереться, войти в курс дела, освоиться, поработать сперва завучем. Но что, ни говори, это уже была его школа. Здесь предстоит работать, реализовывать планы и мечты. Непреодолимая робость мешала ему сдвинуться с места.
|
